Когда мне делают комплименты по поводу моего русского, я думаю только об одном — о чае с молоком. Всё это произошло в Алматы, в Казахстане. Я был наивным, молодым, неопытным американцем, пытавшимся влиться в культуру, совершенно чуждую моей собственной. Когда я получил письмо, подтверждавшее, что третий курс я проведу в месте, о котором знал лишь по учебным брошюрам, выданным нам программой, — брошюрам, вкратце излагавшим богатую историю казахского народа, — я не знал, чего ожидать. А потом появилась Лариса.
По-английски я ласково называю её host mom, а по-казахски — анам, «моя мать». В ней от силы полтора метра роста, но перечить ей — дело гиблое. Десятилетия, прожитые в причудливой и зачастую безрадостной советской действительности, закалили её, приучили к трудностям в те времена, когда мир двигался в противоположных направлениях. Инженер-металлург, отвечавшая за отчёты в Москву о месторождениях полезных ископаемых и драгоценных металлов на рудниках по всему Советскому Союзу, она была одной из немногих женщин (и тем более казашек) на руководящей должности, а её знания и научные способности имели первостепенное значение для огромной империи, отчаянно пытавшейся добиться сплочённости среди сотен миллионов «товарищей» по Коммунистической партии. Она вспоминает ореол загадочности вокруг «западной» культуры и ту подозрительность и настороженность, с которыми относились к ней люди её поколения. Когда она приехала в гости к моей семье в Нью-Йорк, мы с большим удивлением узнали, что она не только знает об украшениях Tiffany, но и что это стояло первым пунктом в её списке дел: ещё в молодости она видела журналы и фильмы, воспевавшие этот бренд, и хотела увидеть всё своими глазами.
Наши отношения, безусловно, оказались неожиданными, но тем ценнее, ведь судьба, похоже, всё устроила именно так. Когда я только въехал в её квартиру советской планировки с одной спальней, мой русский был ещё не настолько хорош, чтобы поддерживать полноценный разговор. Основы я знал и во многом справлялся неплохо, но никогда прежде не жил в по-настоящему русскоязычном мире. Любой, кто пробовал Duolingo, а потом приезжал в страну, где говорят на этом языке, скажет вам, что зубрёжки и отработки произношения далеко не достаточно, чтобы по-настоящему войти в иностранный язык. Поэтому я поступил так, как показалось самым логичным, — я стал неутомимым слушателем.
Каждый вечер, вернувшись домой из университета, мы садились за крошечный стол, втиснутый в угол её кухни, и пили чай из пиал — всегда «по-казахски», с молоком. А потом она пускалась в самые разные, глубокие воспоминания, и часто я лихорадочно выхватывал одно-два слова из сказанного, чтобы уловить хотя бы общий смысл. Несколько месяцев я не понимал всего, что говорилось, но мы быстро привязались друг к другу, и наши отношения развивались — как из необходимости, так и из взаимного уважения.
Я всё увереннее чувствовал себя в повседневной речи, и её наставления «помой руки» или «садись на сто девятнадцатый автобус» стали для меня чем-то само собой разумеющимся. Убеждённая сторонница образования, она тихо сидела рядом со мной в гостиной, где в углу мягко светился телевизор, и наблюдала, как я выполняю упражнения, заданные преподавателями. Она читала мои неуклюжие сочинения, пока я боролся со сложностями русской грамматики и лексики и пытался найти собственный способ выражения в языке и культуре, всё ещё казавшихся мне чужими. Со временем мы сблизились и мало-помалу стали делиться друг с другом частями своих жизней.
Однажды вечером, во время моего первого видеозвонка родителям с тех пор, как я уехал из Нью-Джерси, Лариса вошла в комнату, ласковым жестом положила руки мне на плечи и представилась. Прирождённый лингвист (в школе она была лучшей по русскому языку, а казахский выучила самостоятельно, на слух), Лариса поздоровалась с моими родителями и, указав на меня, уверенно произнесла по-английски: «my son» — «мой сын». Сразу после того, как мы отключились, мама расплакалась — от тоски ли, от глубокого ли недоумения перед происходящим, было непонятно. Папа попытался разрядить обстановку шуткой: «Отлично, теперь придётся ехать и выкрадывать его обратно из Казахстана». Увидев эту реакцию, Лариса сильно встревожилась — она вовсе не хотела никого расстроить. Она просто попыталась сказать так, как умела, что теперь я ей как родной и что она будет заботиться обо мне, как мать, что бы ни случилось.
Сегодня мы с Ларисой знакомы уже больше двенадцати лет, и наша связь с годами только крепнет. Она знает всё о моей жизни и моей семье и славится тем, что присылает моим родным удивительно трогательные открытки на дни рождения, — свидетельство того, что она помнит каждую дату. Когда я приезжаю, она обожает вызывать у людей реакцию, объявляя, что я её американский сын, которого она «бросила в Соединённых Штатах». Смотреть на их ответную реакцию всегда было весело, и эта уловка до сих пор остаётся одной из наших любимых.
По мере того как росло моё увлечение казахской культурой, она побуждала меня углубляться в новые области — особенно в искусство и музыку. Лариса могла рассказать историю любой из своих любимых импрессионистских картин и их авторов (хотя её любимец, Ван Гог, был постимпрессионистом), и мы провели много часов и выпили много чашек чая, обсуждая эти истории и разглядывая фотографии с её поездок по музеям и храмам всего мира. Она делилась со мной своим восхищением выдающимися людьми — как прошлого, так и настоящего — и, казалось, всегда досконально знала их биографии и то, как они добились столь многого. Когда я говорю с людьми по-русски, они часто замечают, что мой язык очень «литературный», что я употребляю слова, редкие в обиходной речи. Это благодаря Ларисе, чьё владение русским языком не имеет себе равных.
Просто нет слов, чтобы описать, как время, проведённое в Казахстане, преобразило мою жизнь. С каждым приездом уезжать всё труднее. Это место, которое я с радостью называю «вторым домом», место, наполненное тёплыми воспоминаниями о влюблённости, дружбе, самопознании, приключениях и о годах, которые меня сформировали. Я часто шучу, что я американец по гражданству, но казах по душе, — и говорю это без всякой иронии. Я влюбился в эту культуру, в этот уклад жизни, в того человека, которым я там стал.
После, казалось бы, бесконечных часов перелёта до Алматы (в среднем около тридцати часов от двери до двери) есть лишь одна определённость: моя анам стоит в самом первом ряду нетерпеливой толпы встречающих и безмятежно улыбается при мысли о том, что её американский сын, которого она бросила много лет назад, наконец вернулся домой. А по возвращении из аэропорта на плите непременно будет ждать ужин: простая миска куриного супа или казахский бешбармак, в котором конина заменена говядиной — специально ради меня. Потом мы перейдём к столу в гостиной, уставленному всевозможными сладостями и угощениями: конфеты с местной фабрики, вазы, доверху наполненные узбекскими нектаринами и персиками, курага, вырывающаяся из стеклянной вазочки, — традиция, которая мне никогда не наскучит.
И по сей день, когда я говорю по-русски, я слышу в своей речи Ларису. Это её интонации, её чувство юмора, её остроумие, её увлечённость, её богатейший словарный запас просочились в мои за все эти годы. Как так вышло, что два человека совершенно разного воспитания, разных поколений, разных рас и вероисповеданий стали друг другу самыми родными? Я до сих пор не знаю, но если бы вы увидели, как мы с ней спорим и препираемся через стол, вы бы почти не сомневались, что мы каким-то образом родственники.
Так что — за новые чашки чая с молоком. За новые вечера среди самых близких, где бы и кем бы они ни были.
